И.Бродскому- 75 лет

[aachenn]

Свети на горестный посев,

Фонарь сегодняшней печали,

 

И пожимай во тьме плечами,

И сокрушайся обо всех. (с)

 

И.Бродский

[Мастер_Вегард]

Ветреный летний день.

Сад. Отдаленный рев

полицейских сирен,

как грядущее слов.

Птицы клюют из урн

мусор взамен пшена.

Голова, как Сатурн,

болью окружена.

 

X

 

Чем искреннее певец,

тем все реже, увы,

давешний бубенец

вибрирует от любви.

Пробовавшая огонь,

трогавшая топор,

сильно вспотев, ладонь

не потреплет вихор.

 

XI

 

Это -- не страх ножа

или новых тенет,

но того рубежа,

за каковым нас нет.

Так способен Луны

снимок насторожить:

жизнь как меру длины

не к чему приложить.

 

XII

 

Тысячелетье и век

сами идут к концу,

чтоб никто не прибег

к бомбе или к свинцу.

Дело столь многих рук

гибнет не от меча,

но от дешевых брюк,

скинутых сгоряча.

 

XIII

 

Будущее черно,

но от людей, а не

оттого, что оно

черным кажется мне.

Как бы беря взаймы,

дети уже сейчас

видят не то, что мы;

безусловно не нас.

 

XIV

 

Взор их неуловим.

Жилистый сорванец,

уличный херувим,

впившийся в леденец,

из рогатки в саду

целясь по воробью,

не думает -- "попаду",

но убежден -- "убью".

 

XV

 

Всякая зоркость суть

знак сиротства вещей,

не получивших грудь.

Апофеоз прыщей

вооружен зрачком,

вписываясь в чей круг,

видимый мир -- ничком

и стоймя --

[aachenn]

Когда снег заметает море и скрип сосны

оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз,

до какой синевы могут дойти глаза? до какой тишины

может упасть безучастный голос?

Пропадая без вести и'з виду, мир вовне

сводит счеты с лицом, как с заложником Мамелюка.

...так моллюск фосфоресцирует на океанском дне,

так молчанье в себя вбирает всю скорость звука,

так довольно спички, чтобы разжечь плиту,

так стенные часы, сердцебиенью вторя,

остановившись по эту, продолжают идти по ту

сторону моря.

 

Шведская музыка. Бродский

[aachenn]

Памяти Отца. Бродский

 

Ты ожил, снилось мне, и уехал

в Австралию. Голос с трёхкратным эхом

окликал и жаловался на климат

и обои: квартиру никак не снимут,

жалко, не в центре, а около океана,

третий этаж без лифта, зато есть ванна,

пухнут ноги, «А тапочки я оставил» -

прозвучавшее внятно и деловито.

И внезапно в трубке завыло «Аделаида! Аделаида!»,

загремело, захлопало, точно ставень

бился о стенку, готовый сорваться с петель.

 

Всё-таки это лучше, чем мягкий пепел

крематория в банке, её залога -

эти обрывки голоса, монолога

и попытки прикинуться нелюдимым

 

в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.

1989

[Крона]

В один из дней, в один из этих дней,

тем более заметных, что сильней

дождь барабанит в стёкла и почти

звонит в звонок (чтоб в комнату войти,

где стол признает своего в чужом,

а чайные стаканы - старшим);

то ниже он, то выше этажом

по лестничным топочет маршам

и снова растекается в стекле;

и Альпы громоздятся на столе,

и, как орёл, парит в ущельях муха; -

то в холоде, а то в тепле

ты всё шатаешься, как тень, и глухо

под нос мурлычешь песни. Как всегда,

и чай остыл. Холодная вода

под вечер выгонит тебя из комнат

на кухню, где скрипящий стул

и газовой горелки гул

твой слух заполнят,

заглушат все чужие голоса,

а сам огонь, светясь голубовато,

поглотит, ослепив твои глаза,

не оставляя пепла - чудеса! -

сучки календаря и циферблата.

 

Но, чайник сняв, ты смотришь в потолок,

любуясь трещинок системой,

не выключая чёрный стебелёк

с гудящей и горящей хризантемой.